К основному контенту

«Похороны мы старались не откладывать. На случай, если сами погибнем»

С начала войны в Киевской области погибло больше тысячи мирных жителей. Большинство — в поселках и городах, которые временно оказались в российской оккупации. 24-летний Игорь Середа — глава ритуальной службы в одном из таких поселков, Немешаеве. С 24 февраля Середа прямо под обстрелами хоронил людей из всех окрестных сел. А когда пригороды Киева были освобождены, начал работать в Буче — занялся эксгумацией братских могил и стихийных захоронений. Спецкор «Медузы» Лилия Яппарова поговорила с Игорем Середой о похоронах на войне — и о том, что он понял про российских солдат за время оккупации.

— Как вы возглавили похоронное бюро в Немешаеве?

— Ритуальными услугами в поселке 20 лет занимался мой отец. Когда мне было 14, он впервые взял меня с собой в морг.

Тогда мы — из-за моих проблем со спиной — поехали в военный госпиталь на Печерске, и вдруг он говорит: «У меня тут знакомый в морге — хочешь зайти?» А я малой еще был — решил показать ему, что «я все-таки мужик».

Я запомнил запах — непривычный для меня. А когда увидел человека на вскрытии — разрезанного, с открытым черепом, — возникло такое чувство неизвестности. Привык видеть живых — и как это так, что мужчина тут лежит, а у него органы вынимают и обследуют, сердце достают? У меня тогда случилось осознание смерти.

Отец понял, что я не боюсь, — и с 16 лет я начал ездить с ним забирать покойников с [мест] ДТП, из домов. Отдавать на судмедэкспертизу. Бальзамировать. Одевать. С 18 лет, как права получил, я уже сам ездил. А когда мне было 20, отца не стало — с тех пор я занимаюсь его делом сам. Сейчас мне 24.

— Вы хотели продолжить семейное дело?

— Это как-то случайно получилось. Отец, кстати, в целом не хотел, чтобы я шел в ритуальную службу. Говорил, «оно тебе не надо». Это очень нервная работа. Ему было всего 45 лет, когда у него случился инсульт.

Инсульт у отца случился в начале сентября, в самом начале моей учебы. Я на тот момент учился в университете для поступления на фискальную службу, жил в казарме. А мы помимо [организации] погребений еще изготавливаем надгробия — и люди [после инсульта отца] продолжали названивать: «Где памятник?» Я подумал, что возьму больничный на неделю, закрою все хвосты по скульптурам. Плюс маму нужно было возить в больницу, лекарства отцу покупать.

Неделя, вторая неделя — отец оставался в коме. Потом его не стало. И в университете мне сказали: ты или уходишь совсем, или возвращаешься в казарму капитально. Тут же начали звонить из нашего сельсовета и настаивать: «Ты ж перенял [ремесло]! Давай занимайся, помоги нам там, там и там».

Просто ритуальных служб очень мало, никто не хочет этим заниматься. Я посидел, подумал — и решил, что буду в ритуальной сфере. Все равно уже более-менее с ней знаком.

Работа у нас специфическая. Люди ее делать не хотят — но кто-то же должен делать. Я потому и не выезжал из Немешаева, когда война началась. Сразу понял, что буду оставаться. Мама тоже отказывалась — она уехала [из поселка] только 9 марта.

— Российские военные въехали в Немешаево в первых числах марта. Как начиналась оккупация?

— Первые дни [войны] мы делали похороны как обычно: и батюшка был, и процессия. И до последнего надеялись, что в Немешаево они [российские военные] не зайдут. А когда зашли, мы поначалу даже не знали, чего от них ожидать. Но скоро поняли, что они из себя представляют.

Если русские ехали, а ты выезжал [на машине] им в лоб, они стреляли.

Или в воздух, или сразу по машине. А чтобы целенаправленно убивать, как в Буче, так у нас убили 20 мирных человек [за время оккупации].

В [соседних] Микуличах, где у меня магазин [ритуальных товаров], какой-то [военнослужащий] бурят заходил подряд во дворы, стучался в калитки. А когда ему открывали, просто впритулу стрелял [хозяину дома] из пистолета в лоб. Зашел — убил — пошел дальше; зашел — убил — пошел дальше. Пять человек застрелил так.

Поначалу еще связь была, и люди мне дозванивались: «У нас умер человек — похороните, пожалуйста». Когда русских не было видно, мы выезжали хоронить. Повезло еще, что все улицы Немешаева очень длинные: полкилометра, километр. Выбегаешь на улицу, глянул — их нету. Проехал улицу. На следующую выезжаешь, глянул — проехал. Так и передвигаешься.

В Микуличах ситуация посложнее была: они там стояли по всей главной улице. Заехать и сделать похороны мы не могли — и люди хоронили у себя во дворе.

— Как люди относились к вашей работе во время оккупации?

— Мы даже не думали, что кто-то заметит нашу работу. Это всегда настолько в тени оставалось… Да и ритуальщики всегда у нас считались «плохими»: в Киеве похороны стоят 25 тысяч гривен, у нас — восемь. Включая гроб, крест, копку могилы, катафалк, вынести — занести — опустить. Но для наших людей это все равно очень дорого. И мы постоянно слышали, какие мы растакие.

И когда в войну нас начали благодарить за работу… Думаешь про себя: «Ничего себе, неужели тебя заметили?»

Все [в поселке] знали, где у нас морг. Ну «морг» — это я образно говорю; у нас в Немешаеве своего морга [никогда] не было. Просто в больнице, внутри отделения скорой помощи, была прачечная. Самое холодное помещение. [После начала войны мы] сбили замок и складывали там тела.

Люди порой сами к нам в морг привозили погибших. Вот застрелили человека возле «Форы» — и волонтеры сами, пока русских не было видно, забрали тело с улицы, завезли. И нам потом сообщили: «Закопайте». Мы взяли гроб и похоронили.

Похороны мы вообще старались не откладывать. Не растягивали. На случай, если сами погибнем. Или, не дай бог, много людей разом убьют.

— Помните первого человека, которого вы похоронили в войну?

— Это был мой одноклассник. Мы в тот день похоронили сразу четверых, потому что с разницей в несколько часов убило снарядом моего хорошего знакомого, волонтера Сергея Раскевича — и убили моего одноклассника. Еще один мужчина въехал в блокпост и разбился. Другой дедушка просто умер своей смертью.

Моего одноклассника, говорят, зарезали в горло. Это все алкоголь на войне: он был из не особо благополучной семьи, после 24-го [февраля] его все предупреждали: «Не пей». Но он начал пить — а на [проходящей через всю Киевскую область] Варшавской трассе был блокпост русских. Он пошел к ним — и уже не знаю, какая там была ситуация, но его, говорят, просто зарезали.

Правда, во время погребения у меня возник вопрос к этому ранению. Все говорят, что его зарезали, а я вижу, что это не ножевое, а осколочное. Потому что рана слишком широкая, а на краях — обгоревшая плоть.

Брат и его друзья говорят, что видели, как его ударили ножом, — но ножевые ранения, которые я видел, выглядят совершенно иначе. Медицинского образования у меня нет, но есть опыт — я и в мирное время забираю тела убитых.

— Тяжело организовывать погребение людей, которых вы хорошо знали?

— Очень обидно. Мне очень обидно за Сергея [Раскевича] — он волонтер, он очень много помогал, у него дочь (немного младше меня) и сын (немного старше). Обидно, что умер такой человек. Отличный был мужик.

У нас в школе был бункер, и в этом убежище в дни войны собиралось до 700 человек — и иногда всю провизию, что у нас была, мы свозили туда. Еду, медикаменты — все, что получалось добыть. Когда появились раненые, нам пришлось взломать аптеку, чтобы достать лекарства. Часть мы в тот день [день гибели Раскевича] завезли в дом культуры — у нас там сделали операционную, — а остальное вывезли как раз в бункер. Загрузили две машины — нашу и Сергея. Мы доехали первыми, разгрузились и уехали. Нам звонят через 15 минут и говорят, что Серегу, который ехал за нами, убило. На том же самом месте, где мы были 15 минут назад. В 10 метрах от него снаряд пришел.

Мы сразу хотели его забрать, но нам отсоветовали: «Не надо, тут сейчас русские». Начало потихоньку темнеть — а он на улице лежит все это время. Потом батюшка уже включился: «Давайте я надену рясу и приду его забирать — батюшку, может, не тронут?»

В итоге родственники сами собрали его в покрывало, положили в машину и повезли. Жена Сереги сама помогала копать ему могилу.

 Как выглядят похороны в войну?

— Во время войны ты настолько быстро все делаешь, что… Пока мои ребята на кладбище копали, я ехал домой, забирал покойного, улаживал его в гроб — и, пока я довозил его на кладбище, яма уже была готова. Опустили — закопали — убежали. Вот и вся церемония. Чтобы буквально в течение часа похоронить человека.

Хоронить под обстрелами поначалу страшно: прилетает, взрывается, ты боишься даже выйти туда. Но через недели две-три уже начинаешь понимать, откуда летит, что летит, и учишься рассчитывать, прилетит еще сюда или уже нет. Яма копается часа два, и высидеть все это время в чистом поле и прямо под обстрелами… Короче, пока тихо — копаешь до упора.

Каждого мы пытались похоронить в гробу. У меня магазин постоянно открыт был в Микуличах, в соседнем селе — и если я не мог туда доехать, люди заходили и брали гробы сами.

Если брали гроб, то уж и крест успевали взять. Бывало, пару гробов кинул в машину — пусть будет, чтобы лишний раз не ехать эти пять километров. А если крестов не хватало, я просто запоминал, кто где похоронен, потом крест привозил и ставил.

Когда стали кончаться кресты, на братские захоронения ставили один крест на двоих. В мирное время на [прикрепленной к распятию] табличке оставлено четыре строки на одного человека: фамилия, имя, отчество, даты рождения и смерти. А мы на первых двух умещали одного, а на двух нижних — другого.

Когда всех данных не знали на человека — например, когда из Бучи тела привозили, — то писали просто: «Буча, фамилия, инициалы». И ставили на табличке стрелочку, что человек из Бучи похоронен справа. А у одного мужчины из [села] Клавдиево было такое специфическое отчество, что мы написали только его и поставили стрелочку, что он слева лежит.

Эти отметки на временных захоронениях я делал сам для себя. Чтобы потом понимать, кого эксгумируем.

— 

Российские военные пытались контролировать похороны?

— Мы у них ничего не спрашивали. Не ходили к ним за разрешением пойти копать могилу. Мы выезжали и на фарт ехали.

Но из [села] Мироцкого нам позвонили две женщины, мама и дочка: «Можете похоронить?» Я говорю: «У вас там русские, как я туда проеду?» Тогда она пошла к ним, договорилась на блокпосте, чтобы меня пустили.

Когда мы подъехали, нам буквы V понаклеивали по машине, белые ленточки всякие понавешали. Зашли в дом — и пока мы дедушку в гроб улаживали, пришли русские: контролировать нас.

Сопроводили нас на кладбище: сначала ехали мы, потом БТР. Пока мы рыли могилу, над нами стояли трое солдат с автоматами, голову поднять не разрешали. «Копаешь? Копай». Вот так готовишь яму — и не знаешь, себе готовишь или не себе все-таки.

— Погибших в дни российской оккупации зачастую приходилось хоронить не профессионалам, а их же родным: тогда могилы появлялись во дворах и огородах. Их теперь приходится эксгумировать?

— Да, сейчас мы эксгумируем тела оттуда, чтобы нормально похоронить. Когда мы не могли добраться до места — некоторые поселки были блокированы [российской армией] полностью, — люди устраивали погребение сами.

Некоторые хоронили в больших полиэтиленовых пакетах. Другие сбивали ящики — ну самодельные гробы. Кто-то закапывал просто в покрывале, в полиэтиленовой пленке. Сверху на завернутое в покрывало тело иногда клали стенки шкафа. Это делали те, кто понимал, что мы будем откапывать потом — и что прикрытое хоть какой-то доской тело труднее повредить лопатой. Единицы, конечно, об этом задумывались — но это сильно выручает нас сейчас.

Те, кто мастерил свой гроб, зачастую делали только хуже. Земля там мокрая и тяжелая, сам гроб весит килограммов шестьдесят — еще и покойник внутри. И мы приезжаем вдвоем — и поднять нам его очень сложно. Иногда мы просто разбираем крышку — и через крышку вынимаем тело.

При этом люди, конечно, ставили над такими могилами какие-то крестики из палочек. Садили какие-то цветочки, конфетки клали, детям — игрушки. Ухаживали за могилками — как на кладбище.

— После освобождения Киевской области вы стали работать в Буче: собирать тела, эксгумировать братские могилы, перезахоранивать погибших. Помните свои впечатления от первого дня?

— Ну сначала шок. Потому что мы без связи сидели и не знали даже, что происходит в Бородянке, в Буче. Мы думали, что как у нас — так везде. А у нас буквально до 20 человек убитых [в поселке] было. И это мы еще думали, что «вот капец как у нас стреляют-убивают».

А потом ты приезжаешь в больницу — и тебе надиктовывают список адресов по Буче. «Поедешь заберешь — пиши откуда». Сел, открыл блокнот, зафиксировал — и говорю ему: «Ну все, я пошел». И он такой: «Не-не-не, ты куда, подожди!» И называет еще адресов двадцать. И каждый день мы с семи утра до позднего вечера так работали. Проснулся, кофе выпил — и возвращаешься, уже когда темно. Первые недели две мы только и делали, что возили покойников.

На каждом адресе их от одного до семи. Тебе дают адрес — и ты не знаешь, что там будет, сколько тел. Без понятия. На детей, слава богу, я не попадал. 

— Помните, как впервые увидели в Буче улицу Яблонскую, устланную телами?

— Да одни маты в голове просто. В мирное время ты такого никогда не увидишь. Полиция, военные мимо едут — а тела просто лежат. Причем [во всей Буче] не один человек лежит — их сотни. Мы их перевозили просто сотни! Я только в машину загружал по 16 штук! За один раз.

Они едут с тобой в одной машине — на полметра позади тебя. Запах этот ни с чем не сравнить — ни с убитым животным, ни с протухшим, ни с чем. Это специфический запах.

В мирное время ты приезжаешь и забираешь бабушку или дедушку прямо из постели зачастую. А тут мы сначала собирали тела с улиц, потом выкапывали во дворах. Порванные тела. Поломанные тела. Еще в крови — или уже разложившиеся. Из братской могилы его вынимаешь, а руки уже отдельно, ноги — отдельно.

Просто когда ты видишь такое количество покойников… Вот стоят три фуры — полностью, стопками забитые телами. Надо просто это увидеть — словами это не описать. Когда тела у тебя просто не помещаются в морге — и ты сразу везешь их на кладбище и складываешь кучей: по 100, по 150 штук. Это ненормально. Такого не может быть.

Вот и считайте общее количество тел, которые мы выкопали. Они были убиты в таких количествах — не просто умерли, а именно были убиты. Шесть моргов. В каждом по два рефрижератора. И в каждом рефрижераторе — около 100 тел. Это не меньше тысячи погибших.

— Получалось ли в момент эксгумации узнать что-то о погибших?

— Бывало, мы узнавали точный возраст погибших. И это шокировало. Мои ровесники, чуть старше меня. Инвалиды. Бабушки в возрасте, просто застреленные в голову.

Мы выкопали в Буче двух парней, 1993 и 1995 года, и девушку 1996-го. Я их знал, этих ребят. Это были три волонтера, они ездили на BMW X5 — и их просто возле их дома расстреляли. Их отец достал тела из машины, занес домой, одел и сам похоронил в лесопосадке за двором. Мы их выкапывали [чтобы перезахоронить], это уже во второй половине апреля было.

А из братской могилы в Буче выкопали бабушку в памперсе. Я вот думаю: вот ты мужчина, ты пришел на войну. И ты убиваешь женщину, бабушку? Какую угрозу она могла нести? Бабушка в памперсе?

— Одной из первых в Буче появилась братская могила возле церкви Андрея Первозванного. К сегодняшнему дню из этого захоронения подняли 117 погибших.

— Ее потихоньку раскапывали — начали 1 апреля и помаленьку продвигались дальше и дальше. Масштабы стали понятны только со временем. Только когда их начали оттуда, из глубины, доставать.

Потому что там траншея примерно 50 метров длины и два метра ширины — в мирное время в такой можно похоронить не больше 55 человек: на один гроб нужно как минимум 80 сантиметров.

Но без гробов людей можно сложить намного ближе, теснее — одного на другого положить. И в этой братской могиле [поместилось] гораздо больше людей. Многие просто внахлест лежали.

— Как искали стихийные захоронения, которые жители пригородов Киева делали сами? Неотмеченные могилы?

— Родственники, которые сами хоронили своих, [после освобождения пригородов] вызывали полицию. Потом еще прошлись саперы: пока искали растяжки и мины, находили еще и могилы — насыпанный холмик, поставленный крестик.

Были захоронения, которые нашли вообще случайно. Полиция рассказывала: «Нам местные из Бучи сказали, что в лесопосадке за Яблонским кладбищем рука торчит из земли. Приезжаем — и правда торчит. Неглубоко закопали человека. Начинаем копать — а там не один, а шесть погибших».

Эти тела мы потом забирали. До сих пор непонятно, кто это был. Только у одного парня я паспорт нашел. Взял его за курточку поднимать — и чувствую, что в кармане что-то есть. Открываю карман — а там паспорт. 1991 года человек.

 Находили ли вы захоронения, сделанные российскими военными?

— Меня там не было — не знаю, пытались они прятать тела в землю или нет. Но думаю, что новые братские могилы мы будем находить еще долго. То, что сейчас меньше работы, — это пока что.

Пока ведь и в леса никто не ходит: там мины, куча снарядов еще остается, людям страшно. А захоронения мы часто находим именно в таких посадках. Сейчас уже начинают звонить, что [местные] пошли туда и нашли тела. 

Мой знакомый так могилу в лесу нашел где-то неделю назад: мирный житель, которого убили выстрелом в голову. Два ранения: в щеку и в затылок. А вчера мы выкопали тело человека из лесопосадки. Но я не знаю, кто его закопал: то ли русские, то ли просто местные.

 Что вы поняли про российских солдат за время оккупации?

— Мы поняли, что там, откуда они пришли, — нищета. Они говорили, что «у вас в Загальцах так хорошо, плазмы везде — мы все завоюем и вернемся туда жить». А это просто село за Бородянкой — самое обычное село.

Форма на них телепается, вся старая. Каски еще советские как будто. Они, когда в Немешаево приехали, зашли в «Фору» на второй этаж — и одежды понабрали себе. Обычной рыбацкой одежды.

Но здесь, у нас [в пригородах], это была не война, а целенаправленное убийство безоружных. В Ирпене и Гостомеле хорошо им дали [отпор] — и они начали просто мстить. Еще, может, была какая-то зависть — что у нас тут лучше, чем у них там.

Но вообще у меня нет объяснений, почему мужчина может так поступать с мирными. С женщинами и детьми.

— Как на вас сказался месяц работы по эксгумации тел погибших?

— Я недоумеваю. Крутится постоянно в голове: «За что их убили? Зачем?» И злость, и ненависть ко всему этому.

Так-то они [погибшие] в пакетах — но пакетов много плохих: где голова выпадает, где еще кровь течет. Ты на все это смотришь и… Как правильно сказать?.. Чувство такого ужаса охватывает. Мы постоянно занимаемся похоронами — но ты смотришь на эту гору трупов… Это не может быть нормальным для человека.

Встретила меня знакомая — мама моего одноклассника, тамада, праздники ведет. Спросила, как я. «Ну нормально». И она просто смотрит на меня и говорит: «Просто вижу твою улыбку, вижу твои глаза — и понимаю, что ты улыбаешься уже от отчаяния. Когда уже все, капец — и ты улыбаешься, потому что что еще остается».

Я же говорил, что отец мне советовал не идти в эту работу, потому что нервы.

Популярные сообщения из этого блога

В России требуют отстранить Путина из президентского кресла

В России требуют, чтобы депутаты Федерального Собрания РФ начали процедуру отстранения Владимира Путина от должности президента. С соответствующим требованием выступил российский общественный и политический деятель, президент Фонда “Перспектива” Леонид Гозман. Он сообщил об этом на своей странице в Facebook и подчеркнул, что народ имеет право использовать такой механизм устранения главы государства, хоть и понимает, что российские депутаты всё равно не будут свергать диктатора. “Я, Гозман Леонид Яковлевич, требую от депутатов Федерального Собрания РФ немедленно начать по предусмотренным Конституцией РФ процедурам процесс отстранения от должности президента РФ В.В.Путина. Понимаю, что они этого не сделают, хотя именно в этом их долг. А мой долг – требовать этого”, – подчеркнул Гозман. При этом он отметил, что не получал никакого вознаграждения за выдвижение такого требования от любых стран или организаций. “К вниманию органов: в этом тексте нет признаков дискредитации Вооруженных сил РФ

У Біблії знайшли пророцтво про кінець війни в Україні: Того, хто прийшов з півночі, віддалю від вас, і вижену в землю безводну і порожню

24 лютого росія вчинила безпрецедентний акт агресії проти Україну. Сотні безневинних жертв, зруйновані міста та інші звірства вчиняє російська армія. Однак Україна дала гідну відсіч, і ворогу приходиться не просто. Проте війна ще триває. Користувачі інтернет знайшли слова в Біблії, які дуже нагадують ситуацію в Україні. Це пророцтво з Книги пророка Йоіля розділ 2 вірші 20-21. Не бійтеся. І того, хто прийшов з півночі, віддалю від вас, і вижену в землю безводну і порожню, переднє полчище його — у море східне, а заднє — у море західне, і піде від нього сморід, і підніметься від нього смердота, оскільки він багато наробив зла. Не бійся, земле: радуйся і веселися, бо Господь великий, щоб зробити це! 

В ночі на Тернопільщині в Зарваниці сталось неймовірне чудо, що здивовані були навіть старші священики…

Володя був незрячим з самого дитинства. Він не бачив білого світу: ні неба, ні землі, ні батьків, ні інших речей, що його оточували з дня його народження. Мати – Ганна, як та пташка, побивалася з горя і кидалася до різних клінік, професорів. Але… діагноз був невтішний: зорові нерви настільки вражені, що їх нічим не можна уже відновити. Але мати є мати. Вона не вірила медичним світилам, адже в деяких випадках і вони помиляються. У її серці жевріла надія на зцілення сина, вона вірила в Боже диво… Проте дорога до цього дива була тернистою і довгою. Чоловік, дізнавшись про хворобу сина, покинув їх, не підтримавши у важку хвилину. Не сподівалася Ганна, що її Микола здатний на такий підлий вчинок. Просила не залишати в такий бoлючuй для них період. Але йому було байдуже. «Здай сина в інтернат, хай там держава про нього піклується. Навіщо тобі цей тягар, адже ти теж здоров’я не маєш?» – радив Ганні благовірний. Від таких порад їй ставало зовсім зле. «Не зречуся своєї дитини, щоб там не було.